“Hello, chap! You got to work, hey?” His arms straightened and stiffened down his sides. Tom appeared on the sidewalk with a bucket of whitewash and a long-handled brush. “Like it? Well, I don't see why I oughtn't to like it. Does a boy get a chance to whitewash a fence every day?” That put the thing in a new light. Ben stopped nibbling his apple. Tom swept his brush delicately back and forth — stepped back to note the effect — added a touch here and there — criticized the effect again — Ben watching every move and getting more and more interested, more and more absorbed. He surveyed the fence, and all gladness left him and a deep melancholy settled down upon his spirit. Thirty yards of board fence, nine feet high. Life to him seemed hollow, and existence but a burden. Sighing, he dipped his brush and passed it along the topmost plank; repeated the operation; did it again; compared the insignificant whitewashed streak with the far-reaching continent of unwhitewashed fence, and sat down on a tree-box discouraged. Just then Ben Rogers hove in sight — the very boy, of all boys, whose ridicule he had been dreading. Ben's gait was the hop-skip-and-jump proof enough that his heart was light and his anticipations high. He was eating an apple and giving a long, melodious whoop, at intervals, followed by a deep-toned ding-dong-dong, ding-dong-dong; for he was personating a steamboat. As he drew near, he slackened speed, took the middle of the street, leaned far over to starboard and rounded to ponderously and with laborious pomp and circumstance — for he was personating the “Big Missouri,” and considered himself to be drawing nine feet of water. “No — no — I reckon it wouldn't hardly do, Ben. You see, Aunt Polly's awful particular about this fence — right here on the street, you know — but if it was the back fence, I wouldn't mind and she wouldn't. Yes, she's awful particular about this fence; it's got to be done very careful; I reckon there ain't one boy in a thousand, maybe two thousand, that can do it the way it's got to be done.”

— Привет, старина! Работать заставили? Его руки вытянулись вдоль тела. Том появился на тротуаре с ведром извести и длинной кистью. — Нравится? А почему бы мне не любить это занятие? Часто ли мальчишке выпадает шанс побелить забор? Эти слова заставили Бена взглянуть на дело по-новому. Он перестал грызть яблоко. Том аккуратно провёл кистью взад и вперёд, затем отступил на шаг, оценивая результат, добавил несколько штрихов тут и там, снова критически осмотрел работу. Бен следил за каждым движением всё внимательнее, всё с большим интересом. Между тем Том окинул взглядом забор, и вся его прежняя радость исчезла. Глубокая тоска опустилась на его душу. Тридцать ярдов дощатого забора высотой в девять футов! Жизнь казалась ему пустой, а существование — тяжёлой обязанностью. Вздохнув, он обмакнул кисть в известь и провёл ею по верхней доске. Затем повторил движение. Потом ещё раз. После этого сравнил узкую белую полоску с бескрайними просторами непокрашенного забора и в полном унынии уселся на деревянный ящик. В этот момент показался Бен Роджерс — именно тот мальчишка, насмешек которого Том опасался больше всего. По его подпрыгивающей походке было ясно, что настроение у него превосходное, а ожидания от дня самые радужные. Он ел яблоко и время от времени издавал протяжный, мелодичный гудок, после которого следовало низкое: динь-донг-донг, динь-донг-донг! Бен изображал речной пароход. Приблизившись, он сбавил ход, занял середину улицы, сильно накренился вправо и начал величественно выполнять манёвр, словно огромное судно. Он изображал пароход «Большой Миссури» и был абсолютно уверен, что осадка его судна составляет ровно девять футов. — Нет-нет, Бен, боюсь, это не получится. Видишь ли, тётя Полли ужасно придирчива именно к этому забору — тому, что выходит на улицу. Будь это задний двор, я бы и слова не сказал, да и она тоже. Но этот забор требует особой аккуратности. Честно говоря, едва ли найдётся хотя бы один мальчишка из тысячи — ну, может быть, из двух тысяч, — который сумел бы побелить его так, как нужно.